Содействие - исключение из 3-го закона Ньютона.

Амальгама

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Амальгама » Шутить изволите... » Всякие рассказики.


Всякие рассказики.

Сообщений 391 страница 420 из 514

391

#p88205,Ал написал(а):

И зачем мне дано это знание? Я ведь тоже не слышал раньше...

Я раньше не слышал...
и теперь не хочу...

0

392

#p88204,Ал написал(а):

властьимущих пишется раздельно?

боян свежий
какаишь или какаешь ?

0

393

#p88204,Ал написал(а):

властьимущих пишется раздельно?

Раздельно. А гей-парад - через дефис, но дело не в этом.

0

394

- Семён Маркович, а вы знали, что Яша-то, оказывается, пидарас.
- Что денег взял и не вернул??
- Да нет, в хорошем смысле...

0

395

#p88209,DoctorLector написал(а):

но дело не в этом.

*удивлённо*
Пидорасы нужно писать педерасты?

0

396

В конце 1930-х фюрер понял, что довольно скоро придется долго и нудно бомбить Лондон. У немецкой авиации с этим были свои проблемы, обошедшиеся им впоследствии в тысячи сбитых самолетов. А о ракетах Фау ещё мало кто тогда задумывался. Поэтому остановились на дальнобойных пушках. Задел опять-таки имелся – в 1918 крупповская пушка «Колоссаль» (а не «Большая Берта», как думают некоторые) обстреливала Париж со 130-километровой дистанции. За прошедшие с тех пор два десятилетия произошла революция в износостойкости сталей и сплавов. Фюрер имел все основания надеяться на успех нового проекта – стрельбу полутонными снарядами 310-го калибра за 250 км. Википедия лаконично сообщает, что этот проект не вышел из стадии опытов. Самое забавное осталось за рамками этой абсолютно точной информации. Почти весь путь снаряд летел в практически безвоздушном пространстве, на высотах до 100 км. При испытаниях германские инженеры столкнулись с теми же проблемами, что и при спуске космических аппаратов с орбиты. При входе в плотные слои атмосферы снаряд разогревался докрасна и взрывался. Разница была только в том, что металлическая чушка со взрывчаткой падала гораздо быстрее, чем воздушная капсула с космонавтом, и разогревалась гораздо сильнее. До появления нормальных теплоизолянтов оставалась еще одна, уже химическая, революция, времени на которую у немецких инженеров уже не было. Им оставалось просто наращивать толщину снаряда. Но металл отлично проводит тепло. К тому же, чем толще становилась оболочка, тем быстрее падал снаряд и тем сильнее разогревался. Но германский интеллект в сочетании с железной волей фюрера, позволил-таки решить и эту проблему в пропорции 400 кг. стали на 100 кг. взрывчатки. Снаряд наконец стал достигать земной поверхности и оставлять на ней внушительную воронку, разбрасывая далеко вокруг раскаленные куски металла. Всё бы ничего, но проект оказался настолько затратным, что на заключительные испытания решил посмотреть сам фюрер, причем не выезжая далеко из своей ставки в районе Винницы. Разработчики этому только обрадовались – можно было запустить снаряд из района Варшавы по вращению Земли, а не против, как при обстреле Лондона, и этим впарить своему вождю лишние сорок километров отчетной дальности полета. Для приземления снаряда было выбрано бескрайнее необитаемое болото в окрестностях ставки. В один прекрасный вечер фюрер впился очами в цейсовские мощные окуляры, отмахиваясь попутно от наседающих комаров. Его терпение было вознаграждено – высоко в темном небе вдруг зажглась яркая рукотворная звезда превосходства германской техники. Раскаленный огромный снаряд проездом из космоса на пяти скоростях звука вонзился в земную твердь. Но этого он не понял – вместо тверди была сплошная болотная жижа. Снаряд легко пропахал метров 70 и наконец догадался взорваться. Все осколки остались глубоко под поверхностью болота. Что же касается взрывчатки, 100 кг. раскаленных газов немедленно принялись искать выхода наружу через только что проделанное снарядом длинное узкое мокрое отверстие. Результатом был самый протяжный, громкий и тоскливый пук из всех, что слышала эта планета. Звук его разнесся за многие километры вокруг, включая наблюдательный пункт фюрера. Над местом падения супероружия тут же сомкнулась проклятая трясина. Фюрер часто бывал экстравагантным, но он не любил быть смешным. Новое оружие должно было произвести мощнейший психологический эффект на жителей Лондона, а болот в окрестностях британской столицы было достаточно. Звуки тяжкого пердежа из болотных трясин только подняли бы настроение противника. Это было бы покруче, чем вой собаки Баскервилей. Испытания нового оружия на этом закончились.

+2

397

Их нравы...

Татьяна Н. Толстая

Рассказал мой приятель, американский профессор (литература, то-се). Одна девушка, начинающая писательница, написала пьесу. Неплохую. Ее напечатали. Но.

Ее стали критиковать: как же это, в пьесе ни одного чернокожего персонажа? Одни, блять, белые? Один критик осудил(а), второй осудил(а), третий (-ья) и четвертый (-ая).

Девушка покаялась. Как же, говорит, правильно вы меня осудили, говорит (публично говорит), остановили, схватили за руку! Где же были мои глаза раньше? Как я могла? Как могла? Я вынесла урок! Я никогда-никогда больше так не буду, я поняла. Отныне я непременно буду включать в свои тексты афроамериканцев (латиносов, трансгендеров, этсетера, этсетера).

И вот мой приятель (он уже практически на пенсии), всю свою прекрасную долгую жизнь проработавший в университетах и сам пишущий, говорит: а почему, собственно, она не может писать про то и тех, про кого посчитает нужным? А почему она не выступила и не сказала: а не пошли бы вы все куда подальше (обычно в жопу, но можно и наряднее как-то)? А какое вы все имеете право мне указывать, про кого писать и сочинять?

Тут разница, конечно, поколенческая. Профессор - он из поколения хиппи: свобода высказывания, косичка, прихваченная резиночкой, либеральное и толерантное отношение к массе всякого всего, жизненного, разнообразного, пестрого.

А новое поколение - это надзор, окрик, публичные выволочки, осуждение всем коллективом, остракизм и сжигание (пока словесное) книг, написанных не так, как велено.

И настолько это серьезно, что я ни профессора не назову, ни девушку, написавшую свою первую пьесу и уже выползающую из литературных застенков с переломленным хребтом.

Ему еще работать, а она все равно уже порченая.

+1

398

Лошадиная фамилия

По дороге на дачу остановился в поселке, зашел в аптеку.
Внутри пусто, только у кассы один мужик, лет шестидесяти, безуспешно пытался дозвониться до жены и поэтому ругался с телефоном:

- Ну как не доступен? Ты что такое говоришь? Да что же это? Должна быть доступна, не в метро ведь она. Давай, давай, соединяй, не тормози.

Аптекарша вызвалась помочь:

- Мужчина, может вместе вспомним, что вам нужно? Это: таблетки, капли, мазь? Что вообще?
- Вроде таблетки. Да, точно, таблетки.
- Ну, уже хорошо. А от чего таблетки-то?
- Так сразу и не скажешь, то одно у нее болит, то другое. Подождите, кажется… знаете, вы извините меня, никого не хочу обидеть или оскорбить, но по названию, простите, на еб твою мать очень похоже. Извините ради бога, там конечно не так, но что-то такое.

Аптекарша впала в легкий транс, поправила очки и холодно ответила:

- Простите, но таких таблеток я не знаю. Звоните, выясняйте.
- А, точно, кажется припоминаю, там не то чтобы прям твою мать, а скорее – я твой рот и все такое... извините еще раз, не обижайтесь. Вот как-то так, только не именно твой рот, а вместо рта, что-то медицинское. А? не вспомните такого?

Потом позвонила его жена и подсказала название таблеток - ибупрофен…

https://storyofgrubas.livejournal.com/216886.html

0

399

скорее ортофен

0

400

#p88799,Rick написал(а):

Потом позвонила его жена и подсказала название таблеток - ибупрофен…

Как уже этот фен не сношали, каждый раз на новый лад.

0

401

Как оно было на самом деле...

Юрий Зорин
21 hrs
Сказка

— Послушайте, Моисей. Вы знаете, как люди вас уважают, вы сказали идти, мы подорвались и пошли, не спрашивая, куда и зачем. Мы уже год бредём за вами по этой пустыне, которой нет ни конца, ни края. Но сегодня мы просим день отдыха.

— Сегодня какой–то особенный день?

— Конечно, сегодня же 23 адара — День египетской армии. Среди нас много служивших. Это важный для нас день. Мы хотим его отпраздновать.

— Но это же армия фараона! Жестокая, бесчеловечная армия. Над вами же там издевались, вас же унижали, били. Что вы собрались праздновать?

— Не обобщайте, Моисей. Вы же сами не служили, верно? Вы же больше по административно–хозяйственной части? А я 2 года отслужил. И не лишь бы где, а в ограниченном контингенте египетских войск в Нубии. И я вам скажу, что армия — это хорошая школа жизни, и я горжусь, что я прошёл эту школу. Так что, Моисей, объявляйте привал. Народ хочет праздника. А если вы не разрешите праздник, народ может взбунтоваться. И не дай вам ваш Бог, про которого вы нам всё время толкуете, увидеть еврейский бунт, осмысленный, но беспощадный.

— Хорошо, мне надо посоветоваться с братом.

— Аарон, народ хочет отдохнуть. Они просят разрешить им отпраздновать День египетской армии. Что делать?

— Надо разрешить. Рабы любят праздники. А ностальгия — лучший праздник для раба.

— Ладно, пусть празднуют. Им ещё 39 лет идти. Мы же с тобой знаем, что никто из них не дойдет до Земли Обетованной, потому что "нет рабам рая".

И был праздник!

Люди поставили праздничные палатки, украсили их египетскими флагами, портретами фараонов и фигурками языческих божков. По всему лагерю звучала египетская музыка.

Сидя вокруг праздничных костров, выпивая самогон, приготовленный из колючек, и закусывая жареной манной, люди вспоминали, как хорошо жилось в Египте.

— Не нужно плевать в своё прошлое. Египет — великая страна, и там было очень много хорошего: бесплатное образование, бесплатная медицина. Отношения между людьми были открытые, бескорыстные.

— Была уверенность в завтрашнем дне: если ты работаешь на пирамидах, то можешь быть уверен, что тебя в ближайшие 300 лет никто не уволит. И пирамиды не продадут богатым американцам. "Америки тогда ещё не было", — раздался голос сверху. "Ну, значит, никому не продадут"

— А еда какая вкусная была! А пиво ячменное! Нам же этот религиозный фанатик не разрешил пиво с собой взять. "Квасное", — говорит. Вот теперь пьём эту бурду полынную.

— А девушки какие были! У меня бы подруга–египтяночка. Вылитая Нефертити. Так он же и девушек нормальных не разрешил с собой взять. Бежали с тем, что дома было. Вот теперь торчим в этой пустыне — без пива, без хлеба, без баб.

— А я от простого каменотёса дослужился до заместителя начальника треста ПирамидСантехМонтаж. Меня сам верховный жрец на рыбалку приглашал. У него был охотничий домик на Верхнем Ниле....Как мы там отдыхали...

— И никто евреев не преследовал. Пока этот безумец не разорался: "Отпусти", — дескать, — "Народ мой", толковые и не ленивые нормально жили. Хижины у всех свои были, никто не голодал, и срам чем прикрыть было. И праздники еврейские праздновали: Песах, Хануку, Пурим. "Хорош выдумывать", — раздался раздражённый голос сверху,–"Песах у вас сейчас. Пурим я придумал через 500 лет, а Хануку через 1000".

"Эй вы там, наверху, не мешайте вспоминать. Вы что–то так диктуете своему другу–Моисею, вот и диктуйте, а мы лучше знаем, что мы праздновали".

— А к нам на строительство канала однажды приехал любимый певец фараона Иосиф Бен–Давид. Какой он дал концерт! Часов 6 пел. И все слушали, как заворожённые: и нубийцы, и хетты, и шарданы. И для каждого народа у него была песня на его родном языке. Иосиф, кстати, никогда не скрывал своего еврейского происхождения. В 9–м отделении концерта спел несколько песен на идиш. "Не было тогда идиш!", — взмолился голос сверху. "Может и не было, но мы пели. И, вообще, с ностальгией не спорят".

— Идн, запевай...

И от "Голубых огоньков" костров понеслось в чёрное синайское небо:

"И вновь продолжается бой,
И сердцу тревожно в груди,
Осирис такой молодой,
И юный Рамсес впереди".

https://scontent-lga3-1.xx.fbcdn.net/v/t1.0-9/41320104_2250355795034847_8288902352857989120_n.jpg?_nc_cat=0&oh=a296cca47073efdbf2691cfa58515b65&oe=5C3258D3

+3

402

Кожаный движок

Кожаный движок. ( 18 +)

Родители мои (земля им пухом), были страстно увлеченные наукой люди. Такие увлеченные, что не сильно заметили мое появление.
Да и само время тогда было – увлеченное, – еще будоражили полеты в космос, поэты волновали, Высоцкий конечно. И хотя оттепель давно сковало льдом – но все «дышало», пусть и втуне. Даже промозглой питерской зимой, в нашей квартире витал дух весны и интеллектуального инакомыслия.
Поглощенные работой, предки не слишком переживали, что до четырех лет я молчал. Только мычал, ревел и пукал.
– Пёс ты мой нямой, – улыбалась мама, заправляя в меня пересоленную кашу.
– Немтырь, безъязыкий, принемывает, немта, немталой, и-и-и…брюква! – весело добавлял от пишущей машинки папа, – трубка потухла, но увлеченный работой он исправно затягивался.
– Тихий, – ласково резюмировала мама.

Родители были филологи и работали над сборником обсценной лексики и горячо обсуждали непонятные слова, не подозревая про магнитофон в моей коробушке.
К четырем, я несмело заговорил, да так, что окружающие краснели до слез, а родителям было страх как неловко. Вскоре они уехали в экспедицию, где и погибли в автокатастрофе.

Помню серый день, два кумачовых гроба, в их белых вместилищах страшно незнакомые двое, и все же, это они – папа и мама. Толпа прячущих глаза молодых людей – друзей, коллег. Гвоздики, гвоздики, гвоздики... Ненавижу гвоздики.
Тогда я опять замолчал на два года. Как не билась со мною бабка и врачи, ничего не выходило – я не хотел говорить. В садик не ходил – воспитывала бабка, в прошлом сама учитель. Всё я понимал, – больше сверстников, бегло читал, но – молчал.
– Витенька, ты говорил во сне, почему сейчас молчишь… – часто плакала бабушка.
Худшее время... Я тосковал, перебирал родительские бумаги, читал, всплывали их споры, и с тихими слезами засыпал за столом – голова на печатной машинке.

В шесть с половиной, стараниями бабки (заслуженного педагога) меня определили в класс УО, – к долбоёбам попросту. К первому сентября я заболел ангиной, и бабка привела меня в школу лишь к середине месяца.

Школа меня оглушила – у забора курили какие-то сутулые мужчины в школьной форме, и стригли девочек гнусными глазами – всех, начиная с четвертого класса.
На крыльцо втягивалась шумная толпа. Она скакала, кривлялась, орала и дралась как стадо макак. Кого-то гвоздили ранцем по голове, кому-то срывали скальп за косы.
В дверях образовалась пробка, которую пинками, без разбору сокрушил разящий табаком десятиклассник с карточкой «всесоюзный розыск».
Бабушка, как стреляный педагогикой воробей, повременила быть убитой, и мы обождали в сторонке.
С тихой улыбкой старуха глядела на детей, а я просто окаменел – это что, нормальные?! Тогда с кем выпало учиться мне, с фашистами? Тут я совсем забздел.

Класс УО размещался подальше от людских глаз – в тихом аппендиксе, по соседству с библиотекой.
Казалось, за дверью хуярит скотобойня – визг и рев стояли, будто под двуручными пилами, театрально погибало стадо свиней и слон.
Бабка приоткрыла дверь, и у темечка сверкнул нож. Захлопнула и сказала: – Учительница отошла.
Отошла! Я понял, – за дверью скопытился педагог. Вернее, его вусмерть скопытили первоклашки. Мне вспомнились похороны, затряслись ноги.
– Пиздец. – сказал я.
– Да, внук. – согласилась бабка, подбирая с пола блестящий циркуль, едва не сделавший меня круглым сиротой. – Чего?!
Она так и всплеснула ридикюлем: – Заговорил!
Сцену прервала целая и невредимая училка. Она появилась из-за угла, оправляя юбку и улыбаясь навстречу.
– Как твое имя? – спросила, погладив меня по голове крепко намозоленной рукой. Похоже, указку из рук она не выпускала. Или чем она их тут пиздит.

Но, я её кажется умилял, – был я рус, с пробором, глаза большие и голубые – хороший мальчик с девчачьим острым подбородком – с виду отличник и книгочей.
Где червоточина, в чем гнусь в этом херувиме? – гадала она, окидывая меня испытующим взглядом.
– Он… немой… – совсем растерялась бабушка, ещё не веря в чудо.
– А-а… – протянула тётка, понимая, что я по адресу, несмотря на сусальный портрет, – Как зовут молчуна?
– Ожегов, Даль… – вдруг брякнул я . – Обсценно…
Бабка схватилась за сердце, а училка решила, что старая пиздит как дышит, или тоже с прибабахом, и сказала:
– Ссутся у нас все. Я буду звать тебя Миша. Миш в классе нет, а Даль – необычно, – дети не запомнят.
– Котлов Витя. – промямлила бабка.
Училка втолкнула меня в класс, захлопнула дверь и пошла проводить стебанутую пенсу.

Я прекрасно помню наш последний с папой и мамой Новый год, гостей в нашем доме, застолье, хрип Высоцкого, задушевная гитара, споры, танцы, стихи, вновь Высоцкий.
А тут же бля-я, – Первомай, пивная бочка, клифты и орущая гармошка, сразу ножик, минуя доводы, битые кружки и зубы под ногами.

Прямо от порога, меня расстреляли из трубочек жеваной промокашкой – испятнали как мухомор. Спасибо ничем не уебали.
Не успел утереться, как застенчивым слоном подкрался здоровый свин в очках, и угрожающе прохрипел слюнявым хайлом:
– Тхы кхто? Гхы.
Мне со страху послышалось: «Хандэ хох!»
– Хуй в пальто. Вареной Мадамкин. – по законам войны соврал я (папа любил меня так величать), и пустил руки в гору.
Видимо, стресс стронул некие механизмы мозга – в голове так и мельтешили слова. Папа и мама могли часами дискутировать по поводу своего научного труда, а когда уставали, то отдыхали играя, – перекладывали «манда» на вологодский и рязанский говор, – получалось ласковое «монда», или зазывное акающее «манда-а».
Или решали, имеет ли ёмкое «манда», право на множественное число, как сакраментально-сакральное «пизда». Они были увлеченные люди, а у меня цепкая память.

– А я Виталикхр. – назвался урод. Закинув голову, он жадно разглядывая меня из-под очков, построенных на списанных из Пулковской линзах.
Казалось, он глядит в потолок. На самом же деле, пристально изучал меня, и то и дело облизывался. Варан ебучий.
– Гавайх дружикрх. – прохаркал он, окончательно увлажнив меня слюной, – видимо мариновал для размягчения.
– Опиздоумел, козлоебина. Хуй. – ответил я, стараясь не выказать испуга.
Ранимый людоед вдруг расплакался и съебался, чем ещё больше напугал меня. Неадекват хуев.
Я огляделся: кто ковырял в носу, кто в жопе, кто скакал козлом по партам и подоконникам на одной ножке, норовя её лишиться – а нога-то у прыгуна, и так одна – последняя. И кажется понятно, как проебали первую.
Кто-то играл в слона, тщедушный долбоеб жёг линейку, а одна девочка и вовсе молилась. Позже я узнаю – её глаза с рождения застряли у переносья, а из-за анемии зябли руки, и она их расцепляла лишь для захавать перловки с канпотом.

Тут меня взяли под руки, и полуобморочного повели знакомиться с обитателями чумного барака.
Одноклассники меня обнюхивали, ощупывали, крутили, словно прицениваясь к будущему визжалу: «Рано пороть, пущай прослойка завяжется...».
Я был исключительно подавлен. Если здесь останусь, то сойду с ума, замкнусь, а я только распизделся. Надо отсюда выбираться.

Тут вернулась училка и объявила обед. Харчились УО после всей школы. Сгуртовав нас подзатыльниками, она погнала рассыпающееся стадо на выпас.

Столовая средней школы, это не нынешний буфет с чипсами и шоколадками – это правильное питание плюс кисель.
Учуяв манку, Виталикхр тревожно захрюкал и ломанулся к деликатесу. Старушка хуярившая в тележку посуду, бросив катафалк, испарилась в моешную, в кухне перестали брякать тарелками.
– Смотрим, дети. – предупредила училка.
Урча, Виталик грузно перемахнул пару лавок, обрушил бабкину телегу и вступил в кисель – хуяк! – задрожали стекла, в кабинете труда в ворохе стружек всхрапнуло, и показалась опухшая морда в сивой щетине и берете – точь-в-точь заматеревший с годами, до медно-красного Мурзилка.
– Идем, дети. – сказала училка.
Мы дружно подняли выскальзывающего из рук, жадно облизывающегося гурмана.
В железных мисках резиновая манка. Училка в сторонке кушала куриную ляжку. Я сидел и пырял кашу ложкой.
Училка подкралась и отвесила звонкую затрещину: – Жри, урод.
В кухне заржали: «Так яво, придурка! Каша яму вишь не нравицца!»

И тут бля, меня прорвало плодами научной деятельности родителей покойничков:
– Микитишки отхуярю, недоёба блядовитая. Пиздуха червивая, хуёза грешная. Мудорвань! – прокричал я, едва не плача.
Учительница первая моя, выпустила из хавальника курятину, как ворона сыр – думаю, ее сроду так не вышивали гладью.
Схватила за шиворт, и страшно сопя, потащила к завучу.
В зеленом как сад кабинете, симпатичная женщина в золоте, кушала свежие пирожки с повидлом запивая чаем, и была ещё счастлива.

Задыхаясь от невозможности вырвать мне глаза и сожрать, училка пожаловалась:
– Этот…этот…Он матом, почище Фемистоклова (трудовик). Вы бы слыхали!
– Этот? – завуч оттопырила от румяного пирожка холеный мизинчик на меня. – Так он же немой.
– Ща! Хуями кроет, что твои блиндажи.
– Прекратить! – хлопнула по столу завуч. – Что себе позволяете, советский учитель.
– Ебанашка без напиздника. Размандить ее к хуям. Ебать в мохнатые жерновцы эту трупёрду. – поддержал я симпатичную заведующего учебной частью.
Пирожок брякнулся в чай.
Не веря ушам, та вежливо переспросила:
– Что вы сказали?
– Ни хуюшечки, ни хуя. Фе-ея…
– Что за фокусы? – только и смогла вымолвить она.
Опомнившись, приказала: – В медкабинет его!

Потащили к медсестре – вдруг у меня солнечный удар от ламп дневного освещения, или приступ эпилепсии, и я чего доброго подохну в стенах доброго и вечного.
Сестра потрогала мне лоб и залупила глазные перепонки: – Нормальный.
Но, у провожатых были такие рожи, что она без слов свалила меня на кушетку и смерила давление:
– Нормальное!
– Ебальное, на кожаном движке. – подтвердил я, и у девчонки заполыхали щеки, а на месте грудной заглушки, выскочили под халатом два кукиша. – Мандушку на стол, ваше словно, товарищ хуй!
Сестра легла на кушетке рядом – обморок, хули.
– Трудовика, мигом! – приказала завуч. – И к директору его! – и кинулась приводить в чувство медицину.
Спустя минуту вошел запорошенный стружкой, «не смазанный» и потому злой трудовик Фемистоклов:
– Этот? – кивнул он на меня, и грозно подтянул сатиновые нарукавники.
– Этот.
Тогда он подошел и встряхнул меня, – в его карманах стеклянно звякнуло:
– Материшься?
– Ебанулся?
– Охуеть… – присвистнул трудовик.
– Охуенней видали. Подпиздник подбери.
– Только без рук! – воскликнула завуч, загораживая меня от порывистого спросонок трудовика. – Ребенок сумасшедший! К директору его, только сперва обыщите, – вдруг у него гвоздь.
– Пиздолет. – опроверг я унизительную чепуху.
Трудовик с опаской ощупал меня, на что я возразил:
– Хорош хуюжить.

Поволокли к главному. Тот тоже ел пирожки. Судя по аппетитному аромату, – с мясом учащихся. Тут блядь походу, все объедали детей.
Директор выслушал перевозбужденных коллег, рассмеялся и спросил:
– Как тебя зовут, сынок?
– Хуй важный.
Он так и брызнул фаршем по столу и бумагам. Перхал пять минут до кумачового кадила, а потом приказал:
– К военруку, он на фронте штрафниками командовал. И пусть запрет в оружейной. Вызывайте родителей.
– Может и милицию? – спросила завуч.
Директор категорически развел руками: – Не будем марать честь школы. Мы его, наверное исключим.
Я испугался – «наверное» меня не устраивало.
Надо было наверняка, и я собрал остатки сил: – Хуярь голомудый. Мохнатый станок тебе…
Мне заткнули рот…

– Этот? – не поверил военрук.
Трудовик чиркнул по горлу ладонью: – Отвечаю, комиссар. Та-акое… – он покрутил головой, – Ты к нему спиной не поворачивайся.
– Здорово, урченок. – сказал массивный и дружелюбный военрук. – Хошь автомат помацать?
– Здравствуйте. Хочу.
– Ругался?
– Чуточку. – признался я.
Он принес охуенную машину в мой рост.
– А патроны? – говорю.
Военрук на это только крякнул и ласково погладил меня по голове: – Таким как ты, патроны даже на фронте не давали.

Так меня выперли из школы. Я бросил дурить и вербально развязался, стараясь избегать врожденного мата. Определился в соседнюю школу, в обычный класс. Там тоже не поверили…
– Этот? – спросила завуч телефонную трубку, разглядывая меня с благонадежным пробором. – Не путаете?
Кажется, я её умилял…На столе румяные пирожки…

Алексей Болдырев.

+5

403

#p91426,Rick написал(а):

Кожаный движок.

Сочно и плотно!
+100500!

0

404

Анекдоты из России

После запрета мата в семье в Думе пошли прения: переименовать матюгальник в благовещатель или в благоглагольник.

+1

405

Лучшие пятьдесят

Алексей Болдырев
2 hrs
Лучшие пятьдесят.

– Нет, и нет! – сказал Генка, и на правах хозяина дома отобрал у меня пиво.– Похмеляться надо культурно.
Вчера мы здорово с ним наклюкались и я остался ночевать в гостях.
– Так трубы расширить…
– Пиво натощак, мало удовольствия. Культурный человек подходит к снятию похмелья элегантно, как композитор к роялю, и получает взамен: и удовольствие, и глубокое удовлетворение. Поверь, грамотно похмеляться, столь же приятно, как и накидаться.
– Хым…
– Сам увидишь. Главное терпение. Сперва душ.
– Лучше после.
– Не спорь.
По очереди приняли душ. С красными лицами вышли в кухню. Я уже потирал заметно подрагивающие руки: – Ну..?
– Долой скатерть, стели свежую. – неожиданно приказал Генка. – Помой рюмки, – от них селедочный дух. Вытри насухо. Мне нужна стерильность. Ставь чистые тарелки. Приборы, салфетки. Стол должен сиять непорочностью – тем слаще его лишать оной.
– Давай сперва по рюмашке, а? Голова ж трещит, глянь! – я показал дребезжащие пальцы.
– Терпи. Чем основательней приготовленья, тем большее удовлетворение ждёт нас. М-м, – закатил он лампочки. – Когда сядем красиво, да на полном взводе осадим по первой, да под яишенку, да грибочки… Как заново родишься! Это тебе не впопыхах пивком.
У меня пискнуло в глотке.
– Черт с тобой.– говорю. – Нельзя теперь водки, плесни винца. Выпедаливает, вишь? – и утираю густую испарину.

Генка был непреклонен.
– Мы вчера что пили? Водку. Ей и будем разговляться. Об этом еще у Булгакова прекрасно сказано. Помнишь, как это, ц… подобное лечится подобным. Во в точку!
– Не читал. Потроха уже крутит.
Пущай крутит, отвечает. Тем слаще мол зайдет.

Сделали ревизию холодильника. Я схватил с полки соленый огурец.
– Положь! – приказал Генка.
– Рюмку не дают, жрать не дают! Эх, каторга..!
– Потерпи. Сейчас все будет.
Он поджарил большую яичницу с ветчиной, пустил четвертинками соленые огурцы, мерзлое сало закручивалось под ножом соблазнительной стружкой.
Нашлись грибы, пук зеленого луку, банка шпрот. Все это аккуратно поместилось на белых тарелках. Последней, на стол пожаловала початая на треть бутылка водки.
– Ну?! – торжествующе спросил Генка за скромный, но мужественный натюрморт.

– Да, это не из горла впопыхах. Это…это… с чувством! – согласился и смирился я, почуяв наконец сладостный миг реванша.
Желание немедля выкушать водки под сало, да закусить зеленым луком, густо обмакнутым в соль, застило свет. Ей-ей, я слышал, как во мне страстно дышал измученный желудок: – Да ёбнешь ты уже, фашист?! – требовал он.
Никогда еще я не хотел так выпить. Прав Генка, – вот так надо, – не мельтеша, обстоятельно, точно соборовавшись.

Сели, я жадно схватился за бутылку и застонал от её полновесной хладности: – О-о, девочка моя...
– Стоп! – сказал Генка, закладывая за ворот белую салфетку и предлагая сделать то же мне. – Стоп. Сперва съешь бутерброд со шпротом. Это запустит пищеварение. Правило – не кидай в пустой пищевод. Да погоди ты!
Он вырвал у меня бутылку: – Съел, – обожди минуту третью. Обмякни, пусть выделится желудочный сок. Пусть он сам попросит водки из самого нутра. Ты поймешь, когда. О, чуешь?!
У меня угрожающе загрохотало в утробе.
– Чуешь, как потроха посасывают?
– Чую. Даже на ленинградке так не посасывают. Наливай! – прохрипел я. – Или пристрели.
– Кстати. – сказал Генка, точно не замечая, что силы мои на исходе и неспешно наполняя стопки. – Водку не следует держать в морозилке. Это дурной тон. Холод связывает аромат и не дает напитку благородно обжечь тебе горло и подарить аражаное послевкусие.
Так собака и сказал "аражаное"! Смачно, что я икнул и схватил рюмку.
– Да обожди пить!
– Ну-ну-ну, ну что еще?! – уже заикался я и подпрыгивал на стуле.
– Это будут твои лучшие в жизни пятьдесят. – говорит он вздымая палец. – Это как первый поцелуй, слезы любви и разлука. Потому, никаких: ёбнули, вздрогнули. А подобающе, – вот так: будьте здоровы, Геннадий Палыч. Будьте здоровы, Виктор Петрович.
– Будьте здоровы, – говорю, – Геннадий Палыч.
– Будьте здоровы, Виктор Петрович.
– С поправкой вас.
– И вас.
Я выпил, и… заплакал – чувства переполняли меня.

– Это хорошо? – с хитринкой превосходства спросил Генка, точно проф. Преображенский Борменталя, когда не дал тому захавать дефицитной икры. – То-то… – усмехнулся по-отечески, выпил, плюнул и завопил:
– Убью, сука! Зарублю! А-а!

В бутылке-то – вода! – эпический облом. Злокозненная Генкина баба подменила водку, покуда мы спали, и ушла.
С подлой рюмкой, с Генки слетала вся богатая похмельная культура и манеры – как и не было.
– Хули ты расселся? – кричит. – Пиздуй в кладовку, там бражка и портвешок где-то. А я бояру в аптечке поищу. Как тут культурно заживешь…
Моральных и физических сил бежать в далёкий магазин у нас не было. Из подручного составили такой киндер-бальзам, что спустя час хрюкали…И ничего…

А. Болдырев.

+4

406

Про сексизм, расизм, эйджизм и прочие -измы...

Жука Жукова
Just now ·

Была на лекции известного филантропа и гуманиста про расизм, сексизм, эйджизм. Никто не спорил, просто соглашались, что «-изм» это ужасно и мы все никто никогда в жизни, поверьте...
Спорить не о чем. Идиотизм.
Но я потом домой ехала и думала, вот если бы я брала себе человечка домой. Ну такого хорошенького, чтобы я вечером приходила, а он мне радовался, у ног крутился, в пакеты носом залезал и валился на пол подставляя брюхо на почесать, вот я бы какого взяла?
Ну, во-первых, точно не бомжа. Я знаю, что некоторые из приюта берут. Но я бы не смогла. У меня паркет.
И еще я старого не хочу, с убеждениями. Мне бы крошечного, они такие милые и приручать проще. Я бы про него ролики в инстаграм выкладывала и в постель к себе брала. А бородатого бродячего… клочки волос по всей кровати… нет.
Или вот, например, какой масти? Черного? Мексиканца может быть или азиата? Корейца точно не возьму, они собак едят. Жестокая порода.
Подруга, кстати, завела египетской породы, в целом хвалит, только жалуется, что в новолуние воет.
А я все же к европейцам больше расположена. Просто привычка. Они чистюли и к лотку приученные со времен Елизаветы.
Хотя шампунь бы им брала для черных, чтобы для вьющихся, сильных и блестящих.
А вот корм бы покупала для азиатских пород, там рыба, йод и фосфор.
И конечно, выбирала бы девочку. Ну чтобы не пахло. Я не сексист, но все эти… только шнурок нагнешься завязать, а он уже пристроился и поступательные движения совершает.
А у меня гости часто, скажут - невоспитанный. Стоит отвернуться, а он язык высунул и у подруги на ноге повис.
Или гомосексуализм… в 21 веке живем, нужно все предусмотреть. Если парни, то не слишком эстетично. А я художник. Плюс у меня паркет. А если дамы… почти артхаус.
Вот так я думала пока ехала.
Но в этом нет никакого «-изма». Я ведь себе друга выбираю. На всю жизнь.

+1

407

Цикл житейских наблюдений. Лучшие вопросы и ответы. Контингент: от 2001 года рождения и моложе, или плоды образования и воспитания. И родители, куда без них.
-Повернитесь на левый бок.
-Это куда?
===
-Вы можете взвеситься?
-Да.
*тынц-тынц, тело встаёт на весы. пауза*
-Что получилось?
-Не знаю. Весы не электронные.
===
-Вы папа?
-Да.
-В каком классе учится ребёнок?
*молча лихорадочно набирает телефон мамы*
===
-Снимите носки!
-Оба?
===
-Поднимите майку.
*пауза*
-Майку поднимите!
-Это не майка. Это футболка. Футболку поднимать?
===
Безусловный лидер хит-парада.
-Снимите ботинки, встаньте на весы.
*тынц-тынц, снимаются ботинки*
*тынц-тынц, тело встаёт на весы*
*пауза*
-Ну, сколько?
*пауза, гнусавый голос*
-А рюкзак снимать?

+2

408

А, вот тоже. В аппарате включён звуковой канал, клиент может слышать собственное сердцебиение.
-А это что за звуки?
-Сердце бьётся.
Казалось бы, какой ещё можно задать вопрос? Но пытливый ум нашёлся мгновенно:
-ЧЬЁ??
===
В кабинете ровно одна кушетка.
-Ложитесь на кушетку.
-На какую?
===
Человек в верхней одежде снял обувь и собирается встать на весы.
-А носки снимать? (вариант: А телефон выкладывать?)

0

409

Маленький почтовый мпег

Artem Golikov
V

В одном из малоосвоенных уголков Марса хранитель космического маяка Джон Смит случайно натыкается на лежащего в песке путника. Путник истощен, судя по калошам скафандра он много дней шел пешком.
Джон Смит встревожен. Семейное придание Смитов говорит о том, что однажды придет незнакомый человек в скафандре земного покроя и принесет беду.
Начинается пыльная буря. Смит решает перенести путника в дом.
Странник жив, но находится в бреду. Просит сделать какую-то наводку - ничего не разобрать. Смит пытается кормить гостя с ложки белковым бульоном. Марс входит в радио-тень.

Смит роется в немногочисленных вещах путника. Находит документы (совершенно незнакомое имя) и файл со своим фото и координатами маяка.
На всякий случай, Смит ставит на зарядку у постели старенький бластер.

Смит плохо спит. Ему снится отец, еще совсем молодой. Они весело играют. Внезапно отец становится серьезным, он смотрит куда-то за спину Джона. Начинается пыльная буря. Джон с отцом бегут в дом, но на пороге стоит человек в скафандре земного покроя. Отец Джона очень испуган. Джон тянет отца в дом - нужно скорей укрыться от бури. Человек в скафандре медленно поднимает забрало шлема, крупинки летящего песка уже секут шею и руки, отец кричит, чтоб Джон ни в коем случае не смотрел космонавту в лицо...

Джон Смит вскакивает с кровати - незнакомец стоит возле самой койки.

В темноте Смит не может найти выключатель, опрокидывается настольная лампа, стул, с иллюминатора падает шторка, в комнату врывается красноватый марсианский свет. Незнакомец стоит у постели, сжимая в руках бластер.
- Ну и напугал ты меня!.. Фух, рад, что тебе лучше.. Давай-ка сюда оружие, а то неровен час...
- Стой где стоишь.
- Слушай, это какая-то ошибка..
- Джон Смит?
- Послушай, не знаю, кого ты ищешь, но во вселенной миллионы Джонов Смитов...
- Также рассуждал твой дед, когда бежал с Земли и выбирал себе новую фамилию. Что, отец ничего не говорил тебе?..

"Боже, это сумасшедший!" Джон Смит только испуганно трясет головой.

- Эта старая история. Твой дед делал рекламный ролик бренду моего деда. Твой дед думал, что если он выполнил все работы по договору - то может гулять. Мой дед придерживался другого мнения. Мой дед считал, что раз начав делать ролик, твой дед обязан делать его вечно.
- Но это же...
- Заткнись. Твой дед выдержал сорок лет каментов в рамках первоначального бюджета и после этого решился на подлый поступок. Он бежал, изменив имя на Джон Смит. А у бренда моего деда оставались еще каменты. В частности, сделать обводку чуть тоньше и прислать на утверждение маленький почтовый мпег.
Мой дед бросился в погоню, но Джонов Смитов было слишком много. Тогда мой дед умер от огорчения, завещав нам, его наследникам, вечно преследовать ваш род.
- Но откуда вы...
- Заткнись. Я твой кровный каментатор, Джон Смит. Мой отец умер в нищете, истратив все средства семьи на поиски твоего отца. Мне повезло больше. Я искал тебя с рожденья, и вот стою у твоей кровати и требую сделать то, что много лет назад твой дед отказался сделать моему деду - обводку чуть толще и прислать на утверждение маленький почтовый мпег.
- Постой, ты же говорил, "обводку чуть тоньше"? ..
- Сперва чуть тоньше, потом чуть толще. Потом отключить тень. Потом порендерить всё вверх-ногами и вернуться к предыдущему варианту. Впереди у нас вечность, - сжимая бластер, мрачно улыбается незнакомец, - мы вдоволь наиграемся шрифтами.

- Но я даже не знаю, что такое "маленький почтовый мпег"? - Джон в запале приближается к незнакомцу.
- Никто не знает, что такое "маленький почтовый мпег".
- И на моем маяке нет ни одной обводки, которую я мог бы сделать тоньше?! - Джон делает еще шаг.

- Наверное, ты не понял, Джон Смит. - Незнакомец тоже идет навстречу Смиту, так что дуло бластера упирается в живот пижамы, - Кровные каменты - это не про то, как что-то сделать. Кровные каменты - это про то, что я буду ебать тебе мозг до самой твоей смерти, а когда ты умрешь, я буду ебать мозг твоему сыну и сыну твоего сына, а когда я умру, мое место займет мой сын и сын моего сына, и мой внук будет ебать мозги твоему внуку и так...

Трещит электрический разряд, незнакомец роняет оружие и сползает на пол.

- Отец ничего не рассказывал мне про каменты, но он научил меня этому. - Джона бросает на пол искрящийся шнур, вырванный из электролампы, и берет в руки свой бластер.

- Ты убьешь меня?
- Ты оставишь меня в покое?
- Нет.
- Значит, да.

Незнакомец понимающе кивает.

- Одна просьба.
- Да?
- Можешь выстрелить сюда?
- Сюда?
- Немного левее.
- Так?
- Еще.
- Так?
- Нет, сейчас много.
- Сюда?
- Чуть назад... Еще... Нет, так много, чуть назад... Слушай, а давай вернемся к самому первому варианту? Ты помнишь, с чего мы нача..?

Джон Смит в ярости высаживает в незнакомца всю обойму. Переборка пробита, буря врывается в комнату - в условиях отдаленности маяка это означает неминуемую смерть хранителя. Бескровное лицо незнакомца искажается гримасой улыбки. Джон склоняется, чтоб расслышать последние слова:

- А все-таки,.. я откаментил тебя до смерти... Маленький.. почтовый.. мпег...

0

410

#p93461,Rick написал(а):

Маленький почтовый мпег

ять. как неэкономно люди расходуют время и слова...

0

411

Siranush Galachyan
17 hrs ·
После 30 лет работы в бухгалтерии...Бывший глав.бух на пенсии.
Не спится. Начала считать овец. Одна, вторая, третья, четвертая... Стоп! Так нельзя. Нельзя, вот так просто считать овец, это уже не счёт, а имитация счета... Встала. Нашла чистую тетрадь . Прошила её и пронумеровала. «Журнал учёта овец» готов. Легла. Одна, вторая, третья, четвертая... Стоп! Так нельзя. Нельзя, вот так, бесконтрольно считать овец. Встала. Нашла ещё одну тетрадь чистую. Прошила её и пронумеровала. «Журнал контроля учёта овец» готов. Опять легла. Одна, вторая, третья, четвертая... Стоп! Так нельзя. Нельзя, вот так просто считать не имея на то полномочий. Встала. Нашёл чистый листок. Написала приказ «О назначении меня счетоводом овец». Попыталась лечь. Одна, вторая, третья, четвертая... Стоп! Так нельзя. Нельзя, вот так просто считать овец в одно лицо, без комиссии. Встала. Нашла ещё один чистый листок. Написала приказ «О создании счётной комиссии». Разбудила семью. Ознакомила с приказом. Ругались. Легла. Одна, вторая, третья, четвертая... Стоп! Так нельзя. Нельзя, вот так просто считать овец, не помечая считанных. Встала. Нашла пока ещё чистый листок. Написала приказ «О маркировке считанных овец». Легла. Одна, вторая, третья, четвертая... Стоп! Так нельзя. Нельзя, вот так просто считать овец, без учёта прав и интересов овец. Встала. Разбудила всю семью. Создала рабочую группу. Ругались. Довела задачу рабочей группе. Очень сильно ругались. Кворума нет. Уложили меня. Одна, вторая, третья, четвертая... Стоп! Так нельзя. Нельзя, вот так просто считать овец, когда за окном льёт дождь и холодно. Встала. Уложили обратно. Лежу. Дискутируем с овцами на тему свободы выбора методики счета овец в ночное время, в соответствии с требованиями нормативной документации, графика работы в ночное время и переработки...

+1

412

Назначенный на должность министра обороны Геннадий Онищенко первым делом запретил все иностранные вооруженные силы.

0

413

#p94902,Rick написал(а):

После 30 лет работы в бухгалтерии...Бывший глав.бух на пенсии.

Я-то думаю, что это за звуки раздались. А это пенсионный фонд корёжит от самой постановки вопроса в такой форме.

0

414

#p94929,DoctorLector написал(а):

А это пенсионный фонд корёжит от самой постановки вопроса в такой форме.

Ну это, анекдот же ещё из советских времён, тогда ещё пенсию платили, а не только взносы собирали.
Я тут это, мне кажется, что следующим шагом будет преобразовать ПФР в партию и просто собирать членские взносы со всего населения РФ. Тогда и платить никому не надо будет...

0

415

не подсказывай !

0

416

Александр Гутин

Люди ёлки несут. Мишуру и игрушки охапками.
Новый год наступает, грядут холода и метель.
На снегу слово "хуй" написали воробушки лапками,
На салат оливье продаётся горох "Бандюэль".

Мандаринами пахнет. Их к нам привезли из Абхазии.
Заковало торосами речку в обыденный срок,
Дорогой Дед Мороз, прекрати наконец безобразие,
Не дари нам хоть в этом году "Голубой Огонёк".

Тротуары подёрнуло скользкими мёрзлыми лужами,
С наступленьем зимы стало всем на душе холодней.
Не дари, Дед Мороз, нам Леонтьева в сетке и в кружевах,
Не дари Пугачёву с отрядом детей и мужей.

Не дари нам Буйнова, Михайлова, Лепса и Баскова,
Прекрати нам настойчиво это с экрана пихать.
Будь хоть годик всего с нами добрым, хорошим и ласковым,
Мы ведь любим тебя, Дед Мороз, и надеемся, блядь.

Не дари нам творцов с их извечными пыльными музами,
Запихай их назад в свой мешок или просто в ведро,
Ты ведь в этом году, как пить дать, приготовил нам Бузову,
Окончательно в нас убивая любовь и добро.

Пусть декабрь принесёт холода в хлопьях снега белёсого,
Есть лишь просьба одна, что рождается в сердца глуби,
Если хочешь дарить, Дед Мороз, то поставь нам Утёсова,
"Голубым Огоньком" не трави, не губи, не еби...

+3

417

Русский человек если чего хорошего сделать удумает,
то это хорошее и сделает.
И никакие жертвы и разрушения его не остановят.

+1

418

Что то форум стал помечать прочитанными новые сообщения. Что за...

0

419

Да, я то же отмечал. Разбираюсь по последнему постившему.

0

420

ото ж. а то день не был, захожу -  а ни одного нового сообщения. абидна.

0


Вы здесь » Амальгама » Шутить изволите... » Всякие рассказики.